?

Log in

Я живу в маленьком ганзейском городке на территории бывшей ГДР, работаю в университете. Рассказывает немка, моя коллега, женщина на несколько лет старше меня. Будучи ещё студенткой старшего курса она поехала в турпоездку в СССР, для ГДР-вской молодёжи стоило это тогда недорого, воспитание у неё было самое что ни есть интернационалистическое, дружба-фройндшафт и т.д. Турбаза в Карпатах, конец 70-х годов, прекрасная природа, интересные экскурсии, весёлая компания - короче, классно. Однажды она, отбившись от группы, шла одна через какую-то деревню и ей понадобилось спросить дорогу. Никаких сложностей это не могло для неё представить: в школе учила русский язык, имела хорошие оценки. Заранее составила в уме русскую фразу типа "здравствуйте скажите пожалуйста как пройти туда-то" и смело обратилась к какой-то местной жительнице. И вдруг - облом: местная жительница явно не понимает ни слова, пожимает плечами, смотрит по сторонам, лопочет что-то непонятное. Марита (так зовут мою коллегу) повторяет вопрос, подходит ещё пара местных и они все не понимают - пожимают плечами и разводят руками. И тогда Марита, чувствуя себя уже совсем не в своей тарелке, нечаянно ругнулась по немецки, произнесла что-то типа "ах ду шайсе" (вот, дерьмо). И тут вдруг происходит чудо: все её собеседницы внезапно вспомнили русский язык и стали дружно объяснять, как и куда ей следует идти. "Ты знаешь, - вспоминает Марита, - я, конечно, сразу всё поняла, и мне стало вдруг до того стыдно, как будто это я, а не они, сделала что-то гадкое, непристойное. А им - хоть бы что."

Так вот, к чему я это рассказываю. Эта нечисть, эта гниль существовала уже тогда и прекрасно себя чувствовала. Цвела и пахла. А мы тем временем рассказывали очень смешные, как нам тогда казалось, анекдоты про бандеровцев. Досмеялись. Анекдоты стали былью.

UPD:
Вокруг этой моей записи возник вдруг некоторый хохлосрач, поэтому считаю нужным несколько объяснить и дополнить свою позицию.

Марита была настоящим, как теперь принято говорить, совком. Она считала, что все люди равны, достойны уважения и должны всегда, по мере возможности, а иногда даже и жертвуя своими интересами помогать друг-другу. Если я к тебе с открытой душой, то и ты ко мне с открытой душой. Независимо от того, что мой дедушка когда-то воевал с твоим. Она была уверена, что эта позиция - единственно возможная для любого нормального, психически здорового человека. И когда она столкнулась с противоположным отношением - конечно же это стало для неё шоком. С её, да и с моей, собственно, точки зрения, так вести себя могут только те, у кого изрядная вавка в голове. Поведение этих аборигенов, основанное на селюковском, жлобском, рагульском менталитете - это ненормально, отвратительно, непристойно, наконец, всё равно как громко пёрнуть в церкви!

Ещё раз объясняю. Безотносительно украинского языка. Ну не может у нормального, здорового человека возникнуть потребность мелко и вонюче напакостить (типа, нассать в борщ) незнакомому человеку, тем более, обратившемуся к тебе за помощью, только потому что он принадлежит к нации, представители которой когда-то нанесли ущерб твоим предкам. Тот кто так себя ведёт - явно нездоров. Почему столь многим людям это неочевидно?

Вот стоит перед тобой 20-летняя девчонка, предположительно кацапка и просит о помощи. "Ах, ты кацапка? Так вот я тебе нагажу, притом иcподтишка!" - так рассуждает рагуль. Неужели это - нормально?

Анекдот про индейцев

В мэрию маленького городка приходит индеец и просит поменять ему имя.
- А какое имя у Вас сейчас? - спрашивает чиновник.
- Большой Орёл, Стремительно Падающий Вниз, - отвечает индеец.
- А почему это имя Вам не нравится?
- Слишком длинное.
- А какое имя Вы хотите иметь?
- Шмяк.
http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=9952

Прочёл.

В жизни своей не видел ничего гаже. Еврей, интеллигент, литератор из Питера, бывший диссидент, узник Кровавой Гэбни, проливающий сопли восторга и умиления над бандеровцами и прочими украинскими нацистами.

Прошу прощения за длинную цитату из его воспоминаний о Стусе:


В зоне я внимательно анализировал психологию колониально угнетенных народов (их представители составляли большинство по-литзэков). Вот вкратце, что я заметил. У национально ущемленных народов выработался комплекс собственной неполноценности, не­равенства с обитателями великих метрополий, и потому они подсоз­нательно хотят быть не самими собой, а «как все люди». Потому и национальные идеологи вынуждены поднимать свои народы с колен сильнодействующими средствами, включающими «исключительную древность нашего народа» (немцы, как известно, произошли от ари-ев, что касается, скажем, украинцев, то меня серьезно уверяли в зоне, что они — потомки гуннов, т. е. народа монголоидной расы), его исключительную роль в мировой истории (русские спасли мир от гибели под копытами монгольских коней; немцы разгромили Рим­скую империю и т. д.) или исключительность, феноменальную дня мира значительность их культурных достижений (теории «негритюда», на­пример, по которой негритянская культура принципиально выше европейской, или утверждения о превосходстве русской иконописи над европейской системой живописи, и т. д.); или уникальность и единственную истинность его национальной религии («синтоизм» в Японии, православие в России, грегорйанство в Армении, иудаизм в еврействе и т. д.). Учитывая, что это идеологическое явление свойст­венно всем без исключения народам, ощущающим свое национально униженное положение, и что оно довольно быстро исчезает или приобретает верные пропорции после достижения национальной самостоятельности (через некоторое время, конечно, так как исчез­новение идеологических фантомов требует появления нового, сво­бодного от психологии рабства поколения), можно сделать вывод, что это исторически неизбежное лекарство для лечения народного
комплекса неполноценности на определенном этапе болезни. Такую мысль я впервые услышал от Стуса.

— В начале века Донцов решил сделать нашему народному соз­нанию прививку расизма, — однажды заметил он. — Тогда, думаю, это было необходимо: слишком приниженным чувствовал себя на­род. В Киеве только три интеллигентных семьи говорили по-украински, вся остальная интеллигенция обрусела... Сейчас другое сознание, поэтому средства другие.


Надо же! Нацизм, оказывается, это такая, прям, жизненно необходимая штука, без которой ни одному колониально угнетённому народу (а уж до чего украинский народ был колониально угнетённым!) никак невозможно обойтись! И пишет это, повторяю, еврей! Во второй половине 20-го века!

И Стус уже мог объективно оценивать прошлое своего народа, никогда не оправдывал зла, даже если оно казалось национально полезным. В книге Сесиль Рот есть эпизод, который произвел на не­го сильное впечатление; Герцль, создатель сионизма, приехал к ту­рецкому султану просить фирман на создание еврейского очага в Палестине, подвластной тогда .Оттоманской Порте. Султан согла­шался, но в обмен на еврейскую услугу — Герцль, знаменитый вен­ский журналист, должен был использовать связи своей общины в ев­ропейской прессе, чтобы она не уделяла внимание, событиям в Турецкой Армении (видимо, геноцид армян 19-15 года подготовлялся уже тогда, но исполнение откладывалось из-за возможной реакции Европы). Герцль отказался от предложения султана: свобода для своего народа, купленная злодеянием или содействием в злодеянии против другого угнетенного народа, казалась ему, европейскому ли­бералу, интеллигенту, эстету, недостойной и ненужной.

Стус не пробовал оправдывать антиеврейские погромы на Ук­раине соображениями возможной национальной пользы, возможной политической выгоды— как это делали некоторые его земляки. Он воспринимал эти погромы как еще одно национальное несчастье в цепи бедствий, обрушившихся на народ Украины (так оно, конечно, и было: несомненно/что именно погромная стихия сделала союзни­ками Москвы в 1918 году не отдельных комиссаров из среды еврей­ства, но всю многомиллионную массу украинского еврейства, т. е. создала в тылу национального движения массовую базу для импер­ского завоевания. И несомненно, что участие украинских частей в уничтожении еврейского населения в июне-июле 1941 года на сторо­же гитлеровцев, как ничто другое, способствовало изоляций украин­ского национального движения в послевоенном мире. «Столько лет мы боролись, и таикто не дал нам ни одного патрона», — горько и гордо сказал однажды Василь Овсиенко Стусу, и тот молча кивнул).

Но Стус вовсе не смиренно воспринимал трагедию националь­ной истории: не в силах ее изменить, он желал Переменить ее на­правление в будущем. «Факты такие, к сожалению, были», — сказал он о погромах, но тут же напомнил о каком-то священнике, спасав­шем в 1918 году евреев в церкви и в полном облачении с крестом преградившем дорогу отряду сичевиков в церковь: «Эти люди под защитой церкви».


Во как! Оказывается, погромы и геноцид, участие в войне на стороне гитлеровцев - это вовсе не страшные не имеющие срока давности преступления, а "бедствия, обрушившиеся на народ Украины"! Надо же, Стус-то, оказывается, даже знал о священнике, спасшем от погрома евреев!

Священник, вышедший один, без оружия, с крестом и кадилом против толпы шедших убивать, опьянённых собственной безнаказанностью вооружённых до зубов ублюдков. Ради спасения людей, даже не единоверцев - просто людей. Вот он - настоящий герой, достойный поклонения. Вот в честь кого следует называть улицы и населённые пункты, ставить памятники и канонизировать в качестве нового православного святого! Только ведь Стус, почему-то, героем считал вовсе не этого безымянного сельского батюшку, а тех самых убийц - "сичевиков". (Кстати, в нынешнем Киеве есть улица имени Сечевых Стрельцов, а вот улицы имени того батюшки нет). Ну ладно, про Стуса всем всё давно известно - обыкновенный нацист. Но борец за справедливость Хейфец ... И как только таких мерзавцев носит земля?
ГАДАЛКА

За окном – ночная мгла.
Дрёма маменьку сморила,
Ах, шитьё мне так постыло,
Отдохни и ты, игла!
Шей да шей – какая мука!
Разложу я карты, ну-ка,
Что судьба мне припасла?

Нет гадания верней,
Он придёт, чуть-чуть осталось,
Вот он, тот о ком мечталось:
Тут как тут валет червей.
Увлечён вдовой богатой?
Нет, не смей! Её не сватай!
О, бессовестный злодей!

Гнев, тоска на сердце, боль,
Дом казённый, стены прочны,
Кто меня утешит? Точно,
Он, бубновый мой король.
Вот - поездка за границу,
Деньги, страсть – к чему стремиться?                
Только пожелать изволь.

Мне бы только угадать,
Кто же он, король бубновый,
Князь ли, герцог? Право слово,
Графский титул мне под стать.
Вот мой враг, ревнивым взглядом
Сверлит, но блондин, что рядом
Мною увлечён, видать.

Давний вскроется секрет,
Их Высочество во гневе,
Я в бегах; несчастной деве
От судьбы спасенья нет.
Ни минуты нет покоя,
Вновь поклонники толпою,
Ложь, интриги, высший свет.

Страсти и любовь уйдут,
Старость тащится с одышкой,
Жизнь торопится вприпрыжку,
Юность, где ты? Там ли, тут?
Вот и маменька зевает,
Рот для брани раскрывает.
Карты никогда не лгут.
DIE KARTENLEGERIN

Schlief die Mutter endlich ein
Über ihrer Hauspostille?
Nadel, liege du nun stille,
Nähen, immer Nähen, nein,
Legen will ich mir die Karten,
Ei, was hab ich zu erwarten,
Ei, was wird das Ende sein?

Trüget mich die Ahnung nicht,
Zeigt sich einer, den ich meine,
Schön, da kommt er ja, der eine,
Coeur-Bub kannte seine Pflicht.
Eine reiche Witwe? Wehe.
Ja, er freit sie, ich vergehe,
O verruchter Bösewicht.

Herzeleid und viel Verdruß,
Eine Schul' und enge Mauern,
Karo-König, der bedauern
Und zuletzt mich trösten muß.
Ein Geschenk auf artge Weise,
Er entführt mich, eine Reise,
Geld und Lust im Überfluß.

Dieser Karo-König da
Muß ein Fürst sein oder König
Und es fehlt daran nur wenig,
Bin ich selber Fürstin ja.
Hier ein Feind, der mir zu schaden
Sich bemüht bei seiner Gnaden,
Und ein Blonder steht mir nah.

Ein Geheimnis kommt zu Tag,
Und ich flüchte noch beizeiten,
Fahret wohl, ihr Herrlichkeiten,
O, das war ein harter Schlag.
Hin ist einer, eine Menge
Bilden um mich ein Gedränge,
Daß ich sie kaum zählen mag.

Kommt das dumme Fraungesicht,
Kommt die Alte da mit Keuchen,
Lieb und Lust mir zu verscheuchen,
Eh, die Jugend mir gebricht?
Ach, die Mutter ist's, die aufwacht,                
Und den Mund zu schelten aufmacht.
Nein, die Karten lügen nicht.

Перевёл Даниэль Коган
Вот и перевёл я до конца эту длинную-предлинную сказку.

Русская народная сказка про Шемякин Суд стала известна в Европе как раз в начале 19-го века (так, по крайней мере, утверждает википедия). Не знаю, переводил ли её вообще кто-то в стихах кроме Шамиссо. А у него получилось, по-моему, настолько хорошо, что стоило-таки взяться, да и перевести обратно на русский.

Das Urteil des Schemjaka.

Nach einem russischen Volksmärchen.
Read more...Collapse )
ТОГДА И ТЕПЕРЬ

          О, как зябко мне будет без солнца;
          здесь я - господин, а дома - нахлебник.
                                                  (А. Дюрер)

Обернулось пыткой вечной
всё, что было мне дано,
всё, что растерял беспечно,
а забыть – не суждено.
Часто звал себя кретином,
в прошлое сбежать мечтал:
дома был я господином,
здесь - нахлебником я стал.

«Мёртвое оставь в покое!
Днём сегодняшним живи!»
Но приходят мне порою
весточки былой любви;
нет возврата к тем картинам
средь озёр, цветов и скал;
дома был я господином,
здесь - нахлебником я стал.

Безмятежно там звучали
под счастливою звездой,
полны радости ль, печали,
песни сложенные мной;
я в невежестве невинном,
богачом себя считал!
Дома был я господином,
здесь – нахлебником я стал.

Верил: без шипов и терний
уготован мне венец,
старости покой вечерний
обрету я наконец.
Нет, в чужих мирах брести нам                                
средь бесчинства воронья;
не бывать мне господином,
всюду лишь нахлебник я.

Перевёл Даниэль Коган
EINST UND NUN

          O wie wird mich nach der Sonnen frieren,
          hier bin ich ein Herr, daheim ein Schmarotzer
                                                  (Dürer)

Heut noch quält mich jede Gabe,
die ich glücklich einst gewann,
aber nun verloren habe;
da ich nicht vergessen kann.
"Tor", hab ich mich oft gescholten,                            
"längst Vergangnes zehrt an dir!"
Dort hab ich als Herr gegolten;
ein Schmarotzer bin ich hier.

"Denke nicht mehr an das Tote!
Lebe, was die Stunde gibt!"
Doch es bringt des Traumes Bote,
was der Heimatlose liebt:
Bilder, die mir Gutes wollten
Berge, Blumen und Getier
Dort hab ich als Herr gegolten;
ein Schmarotzer bin ich hier.

Leicht verrannen dort die Tage
unter des Erfolges Stern,
meines Liedes sanfte Klage
hatte seine Schmerzen gern,
frei schien ich und unbescholten,
mein Zuhaus gehörte mir!
Dort hab ich ats Herr gegolten;
ein Schmarotzer bin ich hier.

Zukunft glaubt ich mir beschieden,
die Vollendung und den Kranz,
milden Alters Abendfrieden,
aber sie verwarf mich ganz.
Preisgegeben fremden Welten
auf Verderben und Gedeih,
werd ich nie als Herr mehr gelten,
überall Schmarotzer sein.


Уве Ламмла. Камелот

КАМЕЛОТ

Валлийских преданий начало,
Возникшее в кельтских умах,
Обетов короной восстало
На древних скалистых холмах.
В бою победивший и в квесте
Увенчанный славой войдёт
Блистая отвагой и честью
В обитель мечты Камелот.

Круг рыцарей – тех, чьим оружьем
Служили учтивось и меч,
Поэзией и прямодушьем
Полна благородная речь;
Их кровь, что плескалась в Граале,                
Спасала от бед и невзгод,
Глаза голубые сияли,
Как замок мечты Камелот.

Владения без государя
В упадок приходят и тлен.
Морские ветра запах гари
Несут средь разрушенных стен.
Лишь песни хранят и преданья
Сюжета наивного ход,
Все наши догадки и знанья –
Обитель мечты Камелот.

Бегут пусть века за веками,
Здесь время зажато в тиски:
Единство прозрений со снами,
Родство торжества и тоски.
Могучее благословенье
Тебя, пилигрима, ведёт
Путями добра и смиренья
В обитель мечты Камелот.

Немало в старинных архивах
Имён, славных планов и дел
Искателей ждут кропотливых,
Избравших нелёгкий удел.
Взгляни же: на каменных плитах,
Из рифм пред тобою встаёт
С пергаментов, кровью залитых,
Обитель мечты Камелот.

Перевёл Даниэль Коган
CAMELOT

Der Frühtag walisischer Sagen,
Der Kelten und Römer betaut,
Hat mächtig im felsigen Hagen,
Die Krone der Questen erbaut,
Gelang dir das Holde und Hehre,
So tritt vor den König und Gott,
Karfunkelnd mit Würde und Ehre,
Im Rittersaal von Camelot.

Hier wirkte die herrliche Runde,
Die tafelt mit Minne und Schwert,
Besungen aus edelstem Munde,
Und aller Gedichtkreise wert,
Sie zog nach dem Blut, das im Grale
Gewahrt von Gebräm und Gerott,
Die Blauaugen preisen die Schale
Im Rittersaal von Camelot.

Dann fiel mit dem König das Lehen,
Die Feste geriet in Verfall.
Die Seewinde schinden und wehen
Die Schriften aus Mauer und Wall,
Nur Lieder und Mären bewahren
Die Weltstunde über dem Trott
Der Einfalt und was wir erfahren
Im Rittersaal von Camelot.

Hier ist die Historie umschlugen
Von Träumen, der Weltschöpfung nah,
Hier ward eine Einheit errungen
Von Urschmerz und Heils-Omega,
Hier ruht ein gewaltiger Segen,
Und Rüste für Lug und Komplott,
Du pilgerst auf Gnadenreich-Wegen
Im Rittersaal von Camelot.

Du suchst in Geröll und Archiven
Nach Namen, nach Taten und Quest,
Im Strudel, im Schrägen, im Schiefen
Halt nicht das Beglaubigte fest.
Entsage dem Reimlaut-Getrennten
Und räume von Borden den Schrott,
Dann stahlt aus den Blut-Pergamenten                
Der Rittersaal von Camelot.


Нобелевская премия

Моё мнение: поставить на один уровень, на одну доску имена: Бунин, Пастернак, Шолохов, Солженицын, Бродский и Алексиевич - это гнусный, омерзительный плевок во всю русскую литературу. А также 5 плевков по отдельности и в частности в Бунина, в Пастернака, в Шолохова, в Солженицына и в Бродского. Заметьте, все эти пятеро - люди разных национальностей - имели совершенно разные политические убеждения от коммунистических до антикоммунистических. Может быть, кто-то из них был не самым гениальным из всех одновременно с ним номинировавшихся претендентов, а также просто писателей-современников. Скажем, на мой взгляд, вместо Бунина вполне мог бы быть Куприн или даже Алданов. И присуждение премии каждому из них имело не только художественные, но и политические основания. Тем не менее Алексиевич на фоне любого из пятерых - это ... ну, короче, вы поняли.

Уве Ламмла. Коллаж

КОЛЛАЖ

Стен пустота и цвет невинно-белый
Художника приковывают взгляд,
Они ему внимание дарят
С насмешкой острой: если можешь – делай!                

О, суета, чьи алтари умело
Покрыты кожей, золотом блестят,
И сослагательных глаголов ряд:
Хотел бы, мог бы, был бы – без предела ...

Но красят рифмы, и рифмуют краски,
Как древний Бог, что обитает в маске,
В негодность приводя материал,

Подвержен мех усушке и утряске,
И, зная это, можно без опаски
Мир оценить из глубины зеркал ...
COLLAGE

Die Wand, die weiß ist und vielleicht die Leere,               
Erscheint euch lauter und dem Zeichner hold,
Vielleicht, daß sie ihm ihre Achtung zollt
Und ihren Spott im Übermaß: Begehre!

O Eitelkeit! Ich bin der Hahn, Altäre,
Bedeckt mit Leder, Chinalack und Gold,
Sind Mode nach der Mode und umtollt
Von Konjuktiven: wollte, würde, wäre...

Die Farben reimen, und die Reime färben,
Die Materialien möchten sich verderben,
So wie der Gott, der in der Maske wohnt

Und der nicht weiß, ob sich, das Fell zu gerben
Und um der Elemente Gunst zu werben,
Auch noch im Jenseits aller Werte lohnt...

Перевёл Даниэль Коган
Мной высоко ценимый и неоднократно переводимый Адельберт фон Шамиссо был не только заядлым борцом с алкоголизмом, но и выдающимся учёным: естествоиспытателем, путешественником, этнографом, ботаником и зоологом. 3 года путешествовал он вокруг света с русской экспедицией на бриге "Рюрик" под командованием капитана О. Е. Коцебу. Шамиссо интересовался Россией и написал несколько стихотворений на русские темы. Вот одно из них:
Read more...Collapse )